Сураз

Спирьке Расторгуеву -- тридцать шестой, а на вид -- двадцать пять, не
больше. Он поразительно красив: в субботу сходит в баню, пропарится, стащит
с недельную шоферскую грязь, наденет свежую рубаху -- молодой бог! Глаза
ясные, умные... Женственные губы ало цветут на смуглом лице. Сросшиеся
брови, как вороньего крыла, размахнулись в капризном изгибе. Черт его
знает!.. Природа, тоже иногда шутит. Ну зачем ему? Он и сам говорит: "Это
мне -- до фени". Ему все фени. Тридцать шесть лет -- ни семьи, ни хозяйства
настоящего. Знает свое -- машинничать да к одиноким бабам по ночам шастать.
Шастает ко всем подряд, без разбора. Ему это -- тоже "до фени". Как назло
кому: любит постарше и пострашнее.
-- Спирька, дурак ты, дурак, хоть рожу свою пожалей! К кому поперся --
к Лизке корявой, к терке!.. Неужели не совестно?
-- С лица воду не пить, -- резонно отвечает Спирька. -- Она -- терка, а
душевней всех вас.
Жизнь Спирьки скособочилась рано. Еще он только был в пятом классе, а
уж начались с ним всякие истории. Учительница немецкого языка, тихая
обидчивая старушка из эвакуированных, пристально рассматривая Спирьку,
говорила с удивлением:
-- Байрон!.. Это поразительно, как похож!
Спирька возненавидел старушку.
Только подходило "Анна унд Марта баден", у него болела душа -- опять
пойдет: "Нет, это поразительно!.. Вылитый маленький Байрон". Спирьке это
надоело. Однажды старушка завела по обыкновению:
-- Невероятно, никто не поверит: маленький Бай...
-- Да пошла ты к... -- И Спирька загнул такой мат, какого постеснялся
бы пьяный мужик.
У старушки глаза полезли на лоб. Она потом говорила:
-- Я не испугалась, нет, я была санитаркой в четырнадцатом году, я
много видела и слышала... Но меня поразило: откуда он-то знает такие слова?!
А какое прекрасное лицо!.. Боже, какое у него лицо -- маленький Байрон!
"Байрона" немилосердно выпорола мать. Он отлежался и двинул на фронт. В
Новосибирске его поймали, вернули домой. Мать опять жестоко избила его... А
ночью рвала на себе волосы и выла над сыном; она прижила Спирьку от
"проезжего молодца" и болезненно любила и ненавидела в нем того молодца:
Спирька был вылитый отец, даже характером сшибал, хоть в глаза не видал его.
В школу он больше не пошел, как мать ни билась и чем только ни лупила.
Он пригрозил, что прыгнет с крыши на вилы. Мать отступилась. Спирька пошел
работать в колхоз.
Рос дерзким, не слушался старших, хулиганил, дрался... Мать вконец
измучилась с ним и махнула рукой:
-- Давай, может, посадют.
И правда, посадили. После войны. С дружком, таким же отпетым чухонцем,
перехватили на тракте сельповскую телегу из соседнего села, отняли у возчика
ящик водки... Справились с мужиком! Да еще всыпали ему. Сутки гуляли
напропалую у Спир